Меню Закрыть

Речи адвокатов 20 век

известных русских юристов

Hatituli — это сборник судебных речей известных русских адвокатов конца XIX — начала XX века.

Публикуемые здесь речи представляют собой образцы судебного красноречия, многие из которых по праву снискали мировую известность. Правильное их использование с учетом отмеченных замечаний, несомненно, принесет пользу и обвинителям, и защитникам.

Речи адвокатов 20 век

Газинур Гиздатов
КазУМО и МЯ им.Абылай хана (Казахстан, Алматы)

СУДЕБНЫЕ РЕЧИ ХIХ И ХХ ВЕКОВ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ФЕНОМЕНЫ

Реальный процесс судопроизводства включает в себя различные стили раскрытия человеком действительности, так как он представляет собой одну из полноценных моделей человеческой речи. Что в этом случае свойственно судебному дискурсу?

В логическом аспекте речь юриста характеризуется следующими взаимосвязанными качествами:

  • аргументативностью (как ни в какой иной речевой ситуации в речи юриста доминирует мысль, а притязания на истину всегда должны быть аргументированы);
  • диалогичностью формы и содержания (речевая ситуация общения в судебных прениях всегда имеет проблемную схему: …вопрос — ответ — вопрос…,иначе эта черта судебного дискурса может быть определена как принципиальная речевая незамкнутость, что близко к концептуальным положениям теории дискурса М.М.Бахтина, Ю.Хабермаса, К.Апеля) [1,2,3];
  • тенденцией к постоянной переинтерпретации (при стремлении к определенной логической системности судебная речь всегда подвергается «размыканию» речевым противником — процессуальной стороной);
  • интертекстуальностью (текст судебного выступления юриста не самодостаточен, он закономерно включает в себя «чужие» речи и тексты, будь то собственно юридические документы или же свидетельские показания, данные экспертизы и т.д.).

Как следствие: «Смысл идеи права восстанавливается посредством судоговорения — особой коммуникации, в которой происходит борьба и взаимное ограничение интерпретаций одних и тех же свидетельств разными сторонами, каждая из которых создает свою виртуальную реальность и пытается добиться для нее статуса подлинной» [4, 416].

Судебная речь в широком ее осмыслении всегда выражает ту философию, которую исповедует данная историческая форма права и правосознания. Адвокатура ХIХ столетия (и соответственно судебные ораторы того времени) уникальна, она не имела прошлого как предпосылки для взлета, а ее представители оказались блистательными в своем живом даровании. Вне зависимости от времени форма судебного рассмотрения дела всегда определяет специфику судебной речи: ее содержательную основу, поэтику и композицию.

Исходное логическое основание для анализа судебной речи в те или иные периоды едино — это выявление соотношения судебной речи с исторически обусловленными правовыми стереотипами и риторическими требованиями, которые сформулированы в культуре этого периода. Если согласиться с очевидным, что судебная речь — это прежде всего речь «мысли», речь, призванная убедить, доказать правоту взглядов оратора, то обращение к логике построения судебной речи позволяет выявить в итоге риторический идеал судебного оратора, не сводимый только к совокупности риторических форм, отличающих конкретного оратора [5, 44-71].

Рассматриваемые в таком аспекте судебные речи юристов Х1Х и ХХ вв. оказываются противопоставленными по ряду признаков. Напомним, что по российским Судебным уставам 1864 года, судопроизводство с участием присяжных заседателей велось следующим образом.

Концепция формальных доказательств отменялась, а нововведенные правила о силе доказательств должны были служить только руководством при определении виновности или невиновности подсудимого. Свободная оценка доказательств на основании внутреннего убеждения присяжных заседателей во многом служила серьезной гарантией реального правосудия, а у обеих сторон впервые появлялась возможность убеждать присяжных заседателей в своей позиции. Специфика суда присяжных закономерно предполагала и даже обязывала к тому, чтобы и прокурор, и адвокат, и председатель суда не просто выступали, а выступали убедительно, ярко, доходчиво. Редкая ситуация, когда в русском речевом идеале главным становился не пресловутый и бережно лелеемый «поиск истины», а рациональное желание убедить, доказать правоту взглядов оратора.

Стороны в заключительных прениях не могли излагать никаких доводов и соображений, не опирающихся на фактические данные, которые не были проверены или рассмотрены на судебном следствии, за исключением общих логических сопоставлений и выводов. Позиции обвинителя и защиты в суде присяжных строились на основе не только принципа состязательности, но и принципа презумпции невиновности — невиновность подсудимого предполагается, а вина доказывается.

Гуманизм, психологизм и художественность судебных выступлений известных юристов России второй половины позапрошлого столетия обусловлены вполне очевидной причиной — подлинной состязательностью, которая предполагалась не только как формальная основа судопроизводства, но как сам механизм исследования фактических обстоятельств дела. В данных условиях отправления права суд не собирал сам доказательств, а основывал свое решение на доказательствах, представленных тяжущимися. В этом случае прокурор в обвинительной речи излагал существенные обстоятельства обвинения в том виде, в каком они были представлены по судебному следствию, давал заключения о свойстве и степени виновности обвиняемого. В свою очередь защитник объяснял в своей речи все те обстоятельства и доводы, которые опровергали или ослабляли выведенные против обвиняемого пункты. Заметим, именно эти качества (гуманизм, психологизм и художественность) отсутствовали и в советском судебном дискурсе, и в его постсоветском продолжении.
Чему собственно подчинялась в этом случае тактика и стратегия судебной речи в суде присяжных? Не затрагивая собственно юридический аспект суда присяжных, его правоведческую специфику, необходимо выделить следующее: » … не надо забывать, что согласно закону их (присяжных заседателей) спрашивали не о том, совершил ли подсудимый преступное деяние, а виновен ли он (ст. 754 Устава уголовного судопроизводства) в том, что совершил его; не факт, а внутренняя его сторона и личность подсудимого, в нем выразившаяся, подлежит их суждению» [6, 34].

Из последнего естественно вытекает, что в суде присяжных из всех обстоятельств дела самыми важными становилась личность подсудимого, c его «добрыми и дурными свойствами», c его бедствиями, страданиями и испытаниями. Отсюда же следует художественность судебных речей процессуальных противников в суде присяжных: оратор предлагал присяжным свою версию не как логически выверенную схему доказательств (последнее вошло в судебную речь в 60-70 годы 20 века и было регламентировано уголовно-процессуальным кодексом), а как определенную «теорию» и «историю», рассчитывая на то, что она будет воспринята слушателями как универсальная модель поведения человека.

Теории судебной речи нет и, на взгляд автора, в принципе не может быть. Однако существуют разработанные «стратегии» обращения с готовыми структурами знания — «правила» создания речи и текста. Как показывают новейшие разыскания в когнитивной психологии, в силлогических задачах (а таковыми, по сути, являются речи юристов) человек делает выводы, формулируя сначала внутренние репрезентации посылок.

судебного дискурса в суде присяжных обращены к метакомпонентам человеческого мышления: к знаниям о том, как надо или желательно решить задачу. Когнитивно регламентированы механизмы не только языка, но и речи — они обращены к совокупности внутренних мыслительных систем, созданных в соответствии с конкретными речевыми задачами. Принцип «здесь и сейчас» в судебном дискурсе является основополагающим.

Логика и стиль раскрытия судебным оратором действительности в данной ситуации в значительной мере определялись художественно-психологическим принципом, выявленным еще В. В.Виноградовым: «Облик ораторской речи зависит не только от ее внешнего словесного покрова и форм его расположения, не только от обусловленной синтактикой словесных рядов игры смыслов, но он определяется общей композиционной системой, в которой логика построения, или приемы психологической рисовки, могут выступить доминирующими силами» [7,132]

Убедительность — основной риторический критерий, которому подчиняется логика построения судебной речи ХIХ века и, следовательно, форма изложения обстоятельств дела. Для достижения этой цели фабула уголовного дела должна быть представлена судебным оратором как сюжет.

Но «…чтобы фабуле стать сюжетом — она должна быть транспонирована художественным сознанием и получить права гражданства в иной действительности — «отрешенной» [8,180]. Именно в этом ряду многие положения поэтики А.А.Реформатского, в особенности те, которые касаются структуры сюжета, его композиционного и стилистического изложения, имеют существенное значение для выявления своеобразия судебных речей российского пореформенного суда и советского периода. Введенными А.А.Реформатским понятиями «имманентной» и «трансцендентной» структуры сюжета может быть объяснена логика осмысления фабулы в судебной речи.

Свободная подача фабулы дела в ее конкретности и целостности как имманентной структуры была и есть наиболее оптимальная форма в условиях суда присяжных, позволяющая объективно воссоздать приемлемую модель поведения человека. Ср., у Реформатского: «Термин «имманентная структура сюжета» я понимаю в том смысле, что тематика «сюжетного зерна» достигается реализацией экспонированных в изначальной ситуации мотивов» [8, 181].

Подобным образом выстраивается, например, защитительная речь Н.П.Карабчевского по делу Ольги Палем, обвиняемой в преднамеренном, заранее обдуманном убийстве Александра Довнара. Обстоятельства дела заключались в том, что Ольга Палем и Александр Довнар долгие годы поддерживали между собой отношения, причем вначале Довнар собирался жениться на ней, но впоследствии отказался от этой мысли. Ольга Палем не могла отказаться от мысли быть вместе с молодым человеком всю жизнь. На вопрос о причине убийства женщина показывала, что она хотела убить и себя и его, но, убив его, только ранила себя, о чем очень сожалеет. Защита настаивала на переквалификации действий Ольги Палем, как совершенных в состоянии крайнего умоисступления, запальчивости и раздражительности, и просила об оправдании.

Стратегия защиты подчинялась одной идее, не только объясняющей, но и … оправдывающей преступление. «Господа присяжные заседатели! Менее года тому назад, 17 мая, в обстановке довольно специфической, с осложнениями в виде эсмарховской кружки на стене и распитой бутылки дешевого шампанского на столе, стряслось большое зло. На грязный трактирный стол упал ничком убитый наповал молодой человек, подававший самые блестящие надежды на удачную карьеру, любимый семьей, уважаемый товарищами, здоровый и рассудительный, обещавший долгую и благополучную жизнь. Рядом с этим пошла по больничным и тюремным мытарствам еще молодая, полня сил и жажды жизни женщина, тяжело раненная в грудь, теперь измученная нравственно и физически, ожидающая от вас решения своей участи. На протяжении какой-нибудь шальной секунды, отделившей два сухих коротких выстрела, уместилось столько зла, что немудрено, если из него выросло то «большое» всех интересующее дело, которое вы призваны теперь разрешить» [9,232].

Смотрите так же:  Госпошлина за повторную выдачу огрн

Судебные речи юристов ХIХ отличаются по манере изложения и стилю, однако в большинстве случаев предпочтительной оказывается имманентная структура сюжета, выстраиваемая то как романтическая новелла, то как психологическая драма или же как бульварный детектив. Все эти формы изложения обстоятельств дела, в конечном счете, служили средством эмоционального воздействия и убеждения судей, присяжных заседателей. Тема судебной речи всегда определялась конкретной фабулой и действующим законодательством. В свою очередь её композиция и логическое содержание могли и должны быть проработаны заранее. Столь же вычисляемо то, что в этом случае оратор видит своего собеседника как некую пустоту, которую надо заполнить своим содержанием или заменить его картину мира своей. В терминах социальной психологии это можно было бы назвать «философским монологизмом» — научение знающим и обладающим истиной незнающего и ошибающегося.

Структура и отличительные признаки советских и постсоветских судебных речей ХХ и ХХI веков определяются совсем иными принципами. В первую очередь судебные речи в советской практике судопроизводства 20-40 гг. прошлого века в концентрированном виде выражают суть «правосознания» тоталитарного государства и воспринимаются скорее не как хроника событий, а как хроника отношения к этим событиям. В эти годы как никогда тактика и стратегия судебной речи определялась в первую очередь господствующими идеологемами. Соответственно аргументативность, диалогичность и тенденция к переинтерпретации никак не могут быть отнесены к судебному дискурсу этого периода. Что тогда определяет специфику судебного дискурса этого времени?

Во-первых, содержание судебных речей полностью обусловлено мифологизированными идеологическими концептами, когда тезис о суде как об орудии политической пропаганды наполнялся реальным содержанием конкретного дела. Именно поэтому любое выступление — это одновременно и политическое выступление. Софистика по-советски подменяла собой элементарную доказательственность речи.
Что составило основу судоговорения ораторов 20-40 гг. в условиях, когда никакие отступления от существующего шаблона мысли и слова не допускались, а манипулирование языком приобретало характер идеологического воздействия на слушателей?

Софистический метод построения судебной речи подменяет собой подлинную юридическую доказательственность; соблюдаются все основные приемы и методы псевдомышления: заранее принимается за доказанное то, что нужно было доказать, а затем уже по таким образом «установленным» положениям строятся все остальные выводы. Принцип — после этого, следовательно, по причине этого — определял пункты судебного обвинения (как например, следующий тезис: вредители добивались снижения темпов индустриализации, правые тоже против быстрых темпов, следовательно, правые — агенты классового врага).

Наконец, многое в риторике судебных речей 20-40-х гг.: игра словами, историческими примерами, специфическая «прокурорская лексика» (политическая брань), «сила слова» (революционный пафос и патетика) — может быть объяснено через психологию массового митинга. В этом же ряду используется и выведение структуры речи на поверхность — обязательное разделение даже небольшие текстов на части и их озаглавливание, последнее освобождает слушателя от необходимости выводить и упорядочивать содержание речи.

Кстати, судебная логика недалеко ушла и в 70-годы, и в наши дни, в особенности на современных политических процессах. Сравним, как доказывалось в 70-е годы то, что подсудимый знал о порочащем советский строй характере сведениях, которые он распространял. В 1971 году на кассации по делу Амальрика прокурор сообщил суду: «Амальрик знал, что его могут арестовать, следовательно, знал, что его действия наказуемы, следовательно, знал, что он распространяет заведомо ложные измышления» [10, 45].

Так же как и в патопсихологии, по отношению к советскому и постсоветскому судебному дискурсу можно объективно говорить (при всем разнообразии традиционных речевых нарушений) о снижении уровня обобщения или искажение процесса обобщения.

Судебные речи последующих десятилетий (50-90-е годы ХХ века) к 60-м гг. прошлого столетия приобретают четко определенную структуру, в которой общие вопросы психологического и морального свойства, глубокий психологический анализ отходят на второй план. Предлагаемые формы развертывания судебной речи приобретают трансцендентную структуру: «В противовес «имманентной структуре» можно различать структуру «трансцендентную», где движение будет достигается не «естественным развитием зерна», данного в изначальной ситуации implicite, а логическими актами в виде сопоставления, противопоставления, аналогии, доказательства, или диалектического полагания» [8,181-182].

Речи этого времени отражают клишированный язык сферы судопроизводства. Определенность структуры судебной речи исключительно нормами уголовного и гражданского процессуального права приводит к тому, что логическая схема обвинения или защиты полностью совпадает со способом изложения обстоятельств дела, в котором одно положение однолинейно вытекает из другого. Так, И.М.Кисенишский, современный судебный оратор, в защитительной речи по делу Гаджиевой Г.Р., обвиняемой в нарушении правил валютных операций (осуществление купли-продажи изъятого из гражданского оборота жемчуга помимо торговых организаций, наделенных монопольным правом купли-продажи драгоценных камней и металлов), главное положение защиты — жемчужное ожерелье — изделие бытового назначения, разрешенное валютным законом для купли-продажи — подкрепляет логически вытекающими основными положениями: 1)Гаджиева приобрела бытовое изделие, предназначенное для украшения; 2) жемчужное ожерелье по технической, бытовой и правовой характеристике является бытовым изделием; 3) свидетели покупали ожерелье как украшение [11,87-94]. Речи Киселева могут быть представлены скорее не как монолог, а как скрытый диалог: он всегда предвидел возможность сомнений и возражений, поэтому включал в свою речь наряду с аргументацией своей точки зрения, опровержения даже не высказанного, но гипотетически возможного иного взгляда на дело.

Практика судопроизводства 70-90-х гг. закрепила логико-смысловые схемы речи, в которой уже нет места для художественного (понятного непрофессионалу) осмысления и подачи события. Аналитизм построения судебной речи — наиболее ценное, что дала судебная практика последних десятилетий для общей теории моделирования судебной речи.

В любом случае высокий уровень публичного выступления возможен только в тех культурах, в которых есть исходные предпосылки: демократическая форма государственного правления, независимый суд и соответствующий уровень развития риторики как учебной дисциплины.

Есть ли все это в современной практике?

Вопрос больше риторический. По всей видимости, безграмотные ходатайства и косноязычные речи — это самое безобидное, на что способны «новые» судебные ораторы. Понятия «речевая компетентность», «речевой динамизм», «психологическая надежность в речи» зыбки лишь в теоретическом рассмотрении. Но им можно и должно учить. Глубина, широта, мобильность и критичность, без которых немыслима речь юриста кажутся все более и более раритетными.

Что еще можно противопоставить взамен?

Только то, как само сообщество определяет ситуацию и намечает перспективу: «Правительства, профессиональные ассоциации адвокатов и учебные институты должны обеспечивать, чтобы адвокаты получили соответствующее образование, подготовку и знание как идеалов и этических обязанностей адвокатов, так и прав человека и основных свобод, признаваемых национальным и международным правом» (из «Основных положений о роли адвоката», принятых на 13 Конгрессе ООН в 1990 г.) [10,5].

Выбор имманентной или трансцендентной структуры построения судебной речи в современной практике определяется в первую очередь практической целесообразностью — выбором той формы, которая позволяет в конкретных условиях судопроизводства четко и убедительно выявить обстоятельства, имеющие значение для данного дела, стать тем средством, которое способствует разрешению спорных правовых отношений. Важна лишь та ситуация, когда правовой спор решается «здесь и сейчас», исходя из реального уровня и юридической, и риторической подготовки и осознания всего происходящего основными участниками судебного спора.

Литература
1. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979
2. Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М., 1995
3.Апель К.А. Трансцендентально-герменевтическое понятие языка // Вопросы философии. — 1997.- № 1.
4. Марача В.Г. Правовая система и правовое пространство общественной коммуникации // Судебная реформа: проблемы анализа и освещения. М., 1996.
5. Михальская АК. Русский Сократ: Лекции по сравнительно-исторической риторике. М., 1996.
6. Кони А.Ф. Присяжные заседатели // Суд присяжных в России: громкие уголовные процессы 1864- 1917 гг. Л., 1991
7. Виноградов В.В. Проблема образа автора в художественной литературе // Виноградов В.В. О теории художественной речи. М., 1971
8. Реформатский А.А. Структура сюжета у Л.Толстого // Реформатский А.А. Лингвистика и поэтика. М., 1987
9. Карабческий Н.П. Дело Ольги Палем // Речи известных русских юристов. М., 1985
10. Гиздатов Г.Г. Мэтры современной адвокатуры. Судебные речи и жалобы. Алматы, 2005
11. Кисенишский И.М. Судебные речи по уголовным делам. М., 1991

Рассказы про Плевако

Речи известных ораторов

Рассказы про Плевако

Федор Никифорович Плевако, один из самых известных российских адвокатов, которого современники прозвали «московским златоустом».

Здесь приведены несколько примеров знаменитого красноречия Плевако.

Очень известна защита адвокатом Ф.Н.Плевако владелицы небольшой лавчонки, полуграмотной женщины, нарушившей правила о часах торговли и закрывшей торговлю на 20 минут позже, чем было положено, накануне какого-то религиозного праздника. Заседание суда по ее делу было назначено на 10 часов. Суд вышел с опозданием на 10 минут. Все были налицо, кроме защитника — Плевако. Председатель суда распорядился разыскать Плевако. Минут через 10 Плевако, не торопясь, вошел в зал, спокойно уселся на месте защиты и раскрыл портфель. Председатель суда сделал ему замечание за опоздание. Тогда Плевако вытащил часы, посмотрел на них и заявил, что на его часах только пять минут одиннадцатого. Председатель указал ему, что на стенных часах уже 20 минут одиннадцатого. Плевако спросил председателя: — А сколько на ваших часах, ваше превосходительство? Председатель посмотрел и ответил:

Смотрите так же:  Налог на земельный участок для физических лиц 2018 калькулятор

— На моих пятнадцать минут одиннадцатого. Плевако обратился к прокурору:

— А на ваших часах, господин прокурор?

Прокурор, явно желая причинить защитнику неприятность, с ехидной улыбкой ответил:

— На моих часах уже двадцать пять минут одиннадцатого.

Он не мог знать, какую ловушку подстроил ему Плевако и как сильно он, прокурор, помог защите.

Судебное следствие закончилось очень быстро. Свидетели подтвердили, что подсудимая закрыла лавочку с опозданием на 20 минут. Прокурор просил признать подсудимую виновной. Слово было предоставлено Плевако. Речь длилась две минуты. Он заявил:

— Подсудимая действительно опоздала на 20 минут. Но, господа присяжные заседатели, она женщина старая, малограмотная, в часах плохо разбирается. Мы с вами люди грамотные, интеллигентные. А как у вас обстоит дело с часами? Когда на стенных часах — 20 минут, у господина председателя — 15 минут, а на часах господина прокурора — 25 минут. Конечно, самые верные часы у господина прокурора. Значит, мои часы отставали на 20 минут, и поэтому я на 20 минут опоздал. А я всегда считал свои часы очень точными, ведь они у меня золотые, мозеровские.

Так если господин председатель, по часам прокурора, открыл заседание с опозданием на 15 минут, а защитник явился на 20 минут позже, то как можно требовать, чтобы малограмотная торговка имела лучшие часы и лучше разбиралась во времени, чем мы с прокурором?

Присяжные совещались одну минуту и оправдали подсудимую.

«15 лет несправедливой попреки»

Однажды к Плевако попало дело по поводу убийства одним мужиком своей бабы. На суд Плевако пришел как обычно, спокойный и уверенный в успехе, причeм безо всяких бумаг и шпаргалок. И вот, когда дошла очередь до защиты, Плевако встал и произнес:

— Господа присяжные заседатели!

В зале начал стихать шум. Плевако опять:

— Господа присяжные заседатели!

В зале наступила мертвая тишина. Адвокат снова:

— Господа присяжные заседатели!

В зале прошел небольшой шорох, но речь не начиналась. Опять:

— Господа присяжные заседатели!

Тут в зале прокатился недовольный гул заждавшегося долгожданного зрелища народа. А Плевако снова:

— Господа присяжные заседатели!

Тут уже зал взорвался возмущеннием, воспринимая все как издевательство над почтенной публикой. А с трибуны снова:

— Господа присяжные заседатели!

Началось что-то невообразимое. Зал ревел вместе с судьей, прокурором и заседателями. И вот наконец Плевако поднял руку, призывая народ успокоиться.

— Ну вот, господа, вы не выдержали и 15 минут моего эксперимента. А каково было этому несчастному мужику слушать 15 лет несправедливые попреки и раздраженное зудение своей сварливой бабы по каждому ничтожному пустяку?!

Зал оцепенел, потом разразился восхищенными аплодисментами.

«Отпускание грехов»

Однажды он защищал пожилого священника, обвиненного в прелюбодеянии и воровстве. По всему выходило, что подсудимому нечего рассчитывать на благосклонность присяжных. Прокурор убедительно описал всю глубину падения священнослужителя, погрязшего в грехах. Наконец, со своего места поднялся Плевако. Речь его была краткой: «Господа присяжные заседатели! Дело ясное. Прокурор во всем совершенно прав. Все эти преступления подсудимый совершил и сам в них признался. О чем тут спорить? Но я обращаю ваше внимание вот на что. Перед вами сидит человек, который тридцать лет отпускал вам на исповеди грехи ваши. Теперь он ждет от вас: отпустите ли вы ему его грех?»

Нет надобности уточнять, что попа оправдали.

Суд рассматривает дело старушки, потомственной почетной гражданки, которая украла жестяной чайник стоимостью 30 копеек. Прокурор, зная о том, что защищать ее будет Плевако, решил выбить почву у него из-под ног, и сам живописал присяжным тяжелую жизнь подзащитной, заставившую ее пойти на такой шаг. Прокурор даже подчеркнул, что преступница вызывает жалость, а не негодование. Но, господа, частная собственность священна, на этом принципе зиждится мироустройство, так что если вы оправдаете эту бабку, то вам и революционеров тогда по логике надо оправдать. Присяжные согласно кивали головами, и тут свою речь начал Плевако. Он сказал: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за более чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь… Старушка украла старый чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно…»

В дополнение к истории об известном адвокате Плевако. Защищает он мужика, которого проститутка обвинила в изнасиловании и пытается по суду получить с него значительную сумму за нанесенную травму. Обстоятельства дела: истица утверждает, что ответчик завлек ее в гостиничный номер и там изнасиловал. Мужик же заявляет, что все было по доброму согласию. Последнее слово за Плевако.

«Господа присяжные,» — заявляет он. «Если вы присудите моего подзащитного к штрафу, то прошу из этой суммы вычесть стоимость стирки простынь, которые истица запачкала своими туфлями».

Проститутка вскакивает и кричит: «Неправда! Туфли я сняла. «

В зале хохот. Подзащитный оправдан.

Великому русскому адвокату Ф.Н. Плевако приписывают частое использование религиозного настроя присяжных заседателей в интересах клиентов. Однажды он, выступая в провинциальном окружном суде, договорился со звонарем местной церкви, что тот начнет благовест к обедне с особой точностью.

Речь знаменитого адвоката продолжалось несколько часов, и в конце Ф. Н. Плевако воскликнул: Если мой подзащитный невиновен, Господь даст о том знамение!

И тут зазвонили колокола. Присяжные заседатели перекрестились. Совещание длилось несколько минут, и старшина объявил оправдательный вердикт.

Дело Грузинского.

Настоящее дело было рассмотрено Острогожским окружным судом 29- 30 сентября 1883г. Князь Г.И. Грузинский обвинялся в умышленном убийстве бывшего гувернера своих детей, впоследствии управляющего имением жены Грузинского — Э.Ф. Шмидта.

Предварительным следствием было установлено следующее. Э.Ф. Шмидт, приглашенный Грузинским последнего. После того как Грузинский потребовал от жены прекратить всякие отношения в качестве гувернера, очень быстро сближается с женой с гувернером, а его самого уволил, жена заявила о невозможности дальнейшего проживания с Грузинским и потребовала выдела части принадлежащего ей имущества. Поселившись в отведенной ей усадьбе, она пригласила к себе в качестве управляющего Э.Ф. Шмидта. Двое детей Грузинского после раздела некоторое время проживали с матерью в той же усадьбе, где управляющим был Шмидт. Шмидт нередко пользовался этим для мести Грузинскому. Последнему были ограничены возможности для свиданий с детьми, детям о Грузинском рассказывалось много компрометирующего. Будучи вследствие этого постоянно в напряженном нервном состоянии при встречах со Шмидтом и с детьми, Грузинский во время одной из этих встреч убил Шмидта, выстрелив в него несколько раз из пистолета.

Плевако, защищая подсудимого, очень последовательно доказывает отсутствие в его действиях умысла и необходимость их квалификации как совершенных в состоянии умоисступления. Он делает упор на чувства князя в момент совершения преступления, на его отношения с женой, на любовь к детям. Он рассказывает историю князя, о его встрече с «приказчицей из магазина», об отношениях со старой княгиней, о том, как князь заботился о своей жене и детях. Подрастал старший сын, князь его везет в Петербург, в школу. Там он заболевает горячкой. Князь переживает три приступа, во время которых он успевает вернуться в Москву — «Нежно любящему отцу, мужу хочется видеть семью».

«Тут-то князю, еще не покидавшему кровати, пришлось испытать страшное горе. Раз он слышит — больные так чутки — в соседней комнате разговор Шмидта и жены: они, по-видимому, перекоряются; но их ссора так странна: точно свои бранятся, а не чужие, то опять речи мирные…, неудобные… Князь встает, собирает силы…, идет, когда никто его не ожидал, когда думали, что он прикован к кровати… И что же. Милые бранятся — только тешатся: Шмидт и княгиня вместе, нехорошо вместе…

Князь упал в обморок и всю ночь пролежал на полу. Застигнутые разбежались, даже не догадавшись послать помощь больному. Убить врага, уничтожить его князь не мог, он был слаб… Он только принял в открытое сердце несчастье, чтобы никогда с ним не знать разлуки»

Плевако утверждает, что он бы еще не осмелился обвинять княгиню и Шмидта, обрекать их на жертву князя, если бы они уехали, не кичились своей любовью, не оскорбляли его, не вымогали у него деньги, что это «было бы лицемерием слова».

Княгиня живет в ее половине усадьбы. Потом она уезжает, оставляя детей у Шмидта. Князь разгневан: он забирает детей. Но тут происходит непоправимое. «Шмидт, пользуясь тем, что детское белье — в доме княгини, где живет он, с ругательством отвергает требование и шлет ответ, что без 300 руб. залогу не даст князю двух рубашек и двух штанишек для детей. Прихлебатель, наемный любовник становится между отцом и детьми и смеет обзывать его человеком, способным истратить детское белье, заботится о детях и требует с отца 300 руб. залогу. Не только у отца, которому это сказано, — у постороннего, который про это слышит, встают дыбом волосы!» На следующее утро князь увидел детей в измятых рубашонках. «Сжалось сердце у отца. Отвернулся он от этих говорящих глазок и — чего не сделает отцовская любовь — вышел в сени, сел в приготовленный ему для поездки экипаж и поехал… поехал просить у своего соперника, снося позор и унижение, рубашонок для детей своих».

Смотрите так же:  Оформить шенгенскую визу в днепропетровске

Шмидт же ночью, по показаниям свидетелей, заряжал ружья. При князе был пистолет, но это было привычкой, а не намерением. «Я утверждаю, — говорил Плевако, — что его ждет там засада. Белье, отказ, залог, заряженные орудия большого и малого калибра — все говорит за мою мысль».

Он едет к Шмидту. «Конечно, душа его не могла не возмутиться, когда он завидел гнездо своих врагов и стал к нему приближаться. Вот оно — место, где, в часы его горя и страдания, они — враги его — смеются и радуются его несчастью. Вот оно — логовище, где в жертву животного сластолюбия пройдохи принесены и честь семьи, и честь его, и все интересы его детей. Вот оно — место, где мало того, что отняли у него настоящее, отняли и прошлое счастье, отравляя его подозрениями…

Не дай бог переживать такие минуты!

В таком настроении он едет, подходит к дому, стучится в. дверь.

Его не пускают. Лакей говорит о приказании не принимать.

Князь передает, что ему, кроме белья, ничего не нужно.

Но вместо исполнения его законного требования, вместо, наконец, вежливого отказа, он слышит брань, брань из уст полюбовника своей жены, направленную к нему, не делающему со своей стороны никакого оскорбления.

Вы слышали об этой ругани: «Пусть подлец уходит, не смей стучать, это мой дом! Убирайся, я стрелять буду».

Все существо князя возмутилось. Враг стоял близко и так нагло смеялся. О том, что он вооружен, князь мог знать от домашних, слышавших от Цыбулина. А тому, что он способен на все злое — князь не мог не верить».

Он стреляет. «Но, послушайте, господа, — говорит защитник, — было ли место живое в душе его в эту ужасную минуту». «Справиться с этими чувствами князь не мог. Слишком уж они законны, эти им» «Муж видит человека, готового осквернить чистоту брачного ложа; отец присутствует при сцене соблазна его дочери; первосвященник видит готовящееся кощунство, — и, кроме них, некому спасти право и святыню. В душе их поднимается не порочное чувство злобы, а праведное чувство отмщения и защиты поругаемого права. Оно — законно, оно свято; не поднимись оно, они — презренные люди, сводники, святотатцы!»

Заканчивая свою речь, Федор Никифорович сказал: «О, как бы я был счастлив, если бы, измерив и сравнив своим собственным разумением силу его терпения и борьбу с собой, и силу гнета над ним возмущающих душу картин его семейного несчастья, вы признали, что ему нельзя вменить в вину взводимое обвинение, а защитник его — кругом виноват в недостаточном умении выполнить принятую на себя задачу…»

Присяжные вынесли оправдательный вердикт, признав, что преступление было совершено в состоянии умоисступления.

Из воспоминаний о Плевако… Раз обратился к нему за помощью один богатый московский купец. Плевако говорит: «Я об этом купце слышал. Решил, что заломлю такой гонорар, что купец в ужас придет. А он не только не удивился, но и говорит:

— Ты только дело мне выиграй. Заплачу, сколько ты сказал, да еще удовольствие тебе доставлю.

— Какое же удовольствие?

— Выиграй дело, — увидишь.

Дело я выиграл. Купец гонорар уплатил. Я напомнил ему про обещанное удовольствие. Купец и говорит:

— В воскресенье, часиков в десять утра, заеду за тобой, поедем.

— Куда в такую рань?

— Настало воскресенье. Купец за мной заехал. Едем в Замоскворечье. Я думаю, куда он меня везет. Ни ресторанов здесь нет, ни цыган. Да и время для этих дел неподходящее. Поехали какими-то переулками. Кругом жилых домов нет, одни амбары и склады. Подъехали к какому-то складу. У ворот стоит мужичонка. Не то сторож, не то артельщик. Слезли.

Купчина спрашивает у мужика:

— Так точно, ваше степенство.

Идем по двору. Мужичонка открыл какую-то дверь. Вошли, смотрю и ничего не понимаю. Огромное помещение, по стенам полки, на полках посуда.

Купец выпроводил мужичка, раздел шубу и мне предложил снять. Раздеваюсь. Купец подошел в угол, взял две здоровенные дубины, одну из них дал мне и говорит:

— Да что начинать?

— Как что? Посуду бить!

— Зачем бить ее? Купец улыбнулся.

— Начинай, поймешь зачем… Купец подошел к полкам и одним ударом поломал кучу посуды. Ударил и я. Тоже поломал. Стали мы бить посуду и, представьте себе, вошел я в такой раж и стал с такой яростью разбивать дубиной посуду, что даже вспомнить стыдно. Представьте себе, что я действительно испытал какое-то дикое, но острое удовольствие и не мог угомониться, пока мы с купчиной не разбили все до последней чашки. Когда все было кончено, купец спросил меня:

— Ну что, получил удовольствие? Пришлось сознаться, что получил».

СУДЕБНЫЕ РЕЧИ известных русских юристов

СУДЕБНЫЕ РЕЧИ известных русских юристов

Издание третье, исправленное

Похожие главы из других книг

Приложение 1 СУДЕБНЫЕ РЕЧИ ИЗВЕСТНЫХ ДОРЕВОЛЮЦИОННЫХ ЮРИСТОВ

Приложение 1 СУДЕБНЫЕ РЕЧИ ИЗВЕСТНЫХ ДОРЕВОЛЮЦИОННЫХ ЮРИСТОВ Александров П.А. Речь в защиту ЗасуличГоспода присяжные заседатели! Я выслушал благородную, сдержанную речь товарища прокурора, и со многим из того, что сказано им, я совершенно согласен; мы расходимся лишь в

СУДЕБНЫЕ РЕЧИ ИЗВЕСТНЫХ ЮРИСТОВ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА

СУДЕБНЫЕ РЕЧИ ИЗВЕСТНЫХ ЮРИСТОВ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА Дервиз О. В. Речь в защиту ВасильевойТоварищи судьи!Моей подзащитной Васильевой предъявлено обвинение в совершении весьма тяжкого преступления — причинении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Закон

СУДЕБНЫЕ РЕЧИ СОВРЕМЕННЫХ ПРОКУРОРОВ И АДВОКАТОВ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ

СУДЕБНЫЕ РЕЧИ СОВРЕМЕННЫХ ПРОКУРОРОВ И АДВОКАТОВ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ Речь представителя гражданского истца СавельевойМоя доверительница — истица Савельева Бэлла Геннадьевна обратилась в суд с иском к Савельеву Валерию Порфирьевичу о признании права собственности на

Высылка русских из Европы

Высылка русских из Европы Вскоре самолет приземлился. Мы прошли контроль и хотели выйти в зал ожидания, как неожиданно я увидел среди встречающих знакомую фигуру. Я всмотрелся. Да это же Сергеев из Второго отдела МУРа! Того самого отдела, который вел и Солоника, и

Глава VIII. Судебные расходы. Судебные штрафы

Глава VIII. Судебные расходы. Судебные штрафы §1. Судебные расходыНа осуществление правосудия государство затрачивает определенные средства. Часть этих средств возмещается заинтересованными в деле лицами на основании и в порядке, установленном законом.По российскому

50. Политико-правовые взгляды русских философов первой половины 20 века (С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, И.А. Ильин)

50. Политико-правовые взгляды русских философов первой половины 20 века (С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, И.А. Ильин) Н. А. Бердяев (1874–1948 гг.) – участник русского религиозного возрождения начала века, инициатор создания Академии духовной культуры, соавтор сборников «Проблемы

13 ВОЗЗРЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВЫХ ЮРИСТОВ

13 ВОЗЗРЕНИЯ СРЕДНЕВЕКОВЫХ ЮРИСТОВ Римская юриспруденция оказала значительное влияние на развитие юридической мысли в средневековой Западной Европе. В ряде юридических школ того времени (X–XI вв.), в Риме и других городах при изучении источников права особое внимание

48 ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ РУССКИХ ФИЛОСОФОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX В. (С. Н. БУЛГАКОВА, Н. А. БЕРДЯЕВА, И. А. ИЛЬИНА)

48 ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ РУССКИХ ФИЛОСОФОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX В. (С. Н. БУЛГАКОВА, Н. А. БЕРДЯЕВА, И. А. ИЛЬИНА) Конец XIX в. был отмечен усилением интереса к философско-нравственному истолкованию смысла жизни. С. Н. Булгаков (1871–1944). Правовые взгляды Булгакова изложены в

5. Деятельность юристов. Формы их деятельности

5. Деятельность юристов. Формы их деятельности На начальном этапе своего развития юриспруденция носила религиозную форму (юристы были жрецами-понтификами).По преданию, некий писец Гней Флавий в 304 г. до н.э. похитил и обнародовал секретные документы жрецов, с тех пор

Глава 8. Судебные расходы и судебные штрафы Что относится к судебным расходам?

Глава 8. Судебные расходы и судебные штрафы Что относится к судебным расходам? Для того чтобы обратиться в суд за защитой нарушенного права, необходимо понести определенные материальные затраты. Содержание судебной системы — мероприятие дорогостоящее и в основном

Психологический отбор юристов

46. Роль римских юристов в развитии права

46. Роль римских юристов в развитии права Римская юриспруденция приобретает светский характер, начиная с плебейского понтифика Тиберия Корункания (с 254 г. до н. э.), правовые консультации которого носили публичный и открытый характер. Юристы давали юридические

6. Роль римских юристов в развитии права

6. Роль римских юристов в развитии права Римская юриспруденция приобретает светский характер, начиная с плебейского понтифика Тиберия Корункания (с 254 г. до н. э.), правовые консультации которого носили публичный и открытый характер. Юристы давали консультации,

Особенные черты государственного устройства некоторых русских земель

Особенные черты государственного устройства некоторых русских земель Изложенные три формы власти (князь, дума и вече), несмотря на свое стремление к полному единению, легко могли прийти и в противоречие друг другу, причем одна из них могла, не устраняя вполне других,

Начала государственного объединения всех русских земель

Начала государственного объединения всех русских земель Земли первого периода не были объединены в одно цельное государство, но существовали уже налицо некоторые начала будущего государственного единства. Противоречие между действительным разделением Руси и

Приложение 1. Зарплаты московских юристов

Приложение 1. Зарплаты московских юристов «Компания Norton Caine подготовила очередной ежегодный обзор зарплат юристов, работающих в ведущих юридических фирмах, а также корпоративных юристов Москвы. Консалтинг В 2012 г. динамика роста зарплат и